– Для него это не такая уж большая проблема, но, когда они случаются, Гарри обычно позволяет мне пролезть в начало очереди.

– Сегодня вечером отец сказал мне, что у вас очень скоро будет аукцион.

– Да, это так. Но если у вас никак не получится с реставрацией до аукциона, то я оставлю картину под охраной нашей службы безопасности и подожду, когда вы освободитесь и сможете взяться за нее.

– Вы так убеждены в ее ценности?

– Думаю, что не ошибаюсь. Половина картины не видна под слоями краски, наложенными явно для того, чтобы что-то скрыть – возможно, еще одну фигуру или пейзаж. Нет никаких следов подписи. Надеюсь, она появится после расчистки. – Он улыбнулся, – Я не говорю о таких больших деньгах, как, скажем, за Ван Гога, но в одном абсолютно уверен: даже с учетом вашего гонорара за реставрацию я обязательно получу какую-то прибыль по сравнению с той ценой, какую заплатил.

– Сколько вы заплатили?

– Полтора фунта вместе с несколькими выцветшими акварелями и старой, пожелтевшей картой в придачу. Больше никого не заинтересовал лот номер тринадцать.

– Это ваше счастливое число?

Адам пожал плечами и усмехнулся.

– Если и нет, то я не так уж много теряю – по крайней мере в деньгах. – Он посерьезнел. – Но именно эта картина стоила мне одного из самых старых моих друзей.

Выражение горечи у него в глазах пробудило любопытство Гэбриэл.

– Мне кажется, вы бы выпили еще пива.

– Если мы поделим его на двоих.

Гэбриэл достала из холодильника еще одну банку, налила себе полстакана, остальное вылила в стакан Адама.

– Как вам удалось так дешево купить в Лондоне картину?

– Это была распродажа по сниженным ценам, всякий хлам из частного дома. Лучшие вещи ушли на запад, в главный аукционный зал, а филиал распродавал вещи из кухонь и с чердаков.

– Вы часто ходите в такие места?